г. Тверь, ул. Андрея Дементьева, д.18/20.
Дом поэзии Андрея Дементьева
Литературная жизнь
Литературные объединения Тверской области
Литературные объединения Тверской области
Подробнее
Тверские авторы
Тверские авторы
Подробнее
Издания Дома поэзии
Издания Дома поэзии
Подробнее
Литературное кафе
Литературное кафе
Подробнее

    Марк Тишман раскрыл секрет вечной молодости Андрея Дементьева

    Андрея Дементьева называют последним романтиком минувшего века. Его проникновенные стихи, положенные на музыку и ставшие хитами, по-прежнему дарят миллионам людей веру в лучшее. Певец и композитор Марк Тишман стал тем счастливчиком, которому удалось не только поработать с мэтром, но и подружиться с ним. А 15 ноября в компании звездных коллег он примет участие в концерте-посвящении легендарному поэту «Виражи времени». В преддверии этого события Тишман рассказал «Московскому Комсомольцу» о грядущем выступлении и о своей дружбе с Андреем Дементьевым.

    — Марк, я так понимаю, ваше участие в концерте не случайно. Вы же были хорошо знакомы? 

    — Да, я дружил с Андреем Дмитриевичем... Никак не привыкну говорить о нем в прошедшем времени... Мы познакомились после выступления в Кремлевском дворце. Это был концерт, посвященный его 80-летию. Мне тогда предложили выбрать песню, я остановился на хите «Я тебя рисую». Во время концерта Андрей Дмитриевич был на сцене, они с Кобзоном вместе вели его. Потом, когда эту программу показали по телевизору, мама мне позвонила и спросила: «А ты разве не познакомился с Андреем Дементьевым?.. Ты знаешь, мне показалось, ему так понравилось, как ты выступил: он аплодировал и даже пританцовывал, когда ты пел». На что я ответил: «Мам, ну тебе, наверное, показалось, я не знаю». И спустя буквально неделю раздался звонок: «Марк, привет! Это Андрей Дементьев. Не хочешь поехать со мной на гастроли? У меня будут творческие вечера...». Я, естественно, обалдел: мне звонит сам Дементьев и приглашает с собой в юбилейный тур! А он еще добавил: «Давай, хорошая компания: я, Кобзон, Гвердцители и ты». Естественно, я, даже не раздумывая, согласился. 

    — И что в итоге? 

    — С этих гастролей и началась наша дружба. Мне было страшно интересно с ним, потому что ему было о чем рассказать. Его жизнь оказалась, конечно, не простой. Его отца объявили врагом народа, позже его любимый преподаватель также был объявлен врагом народа и уволен из литинститута. Андрей Дмитриевич рассказывал, как это все он переживал, какие внутренние вызовы ставила перед ним совесть в эти сложные времена. Он вспоминал и своих друзей: Евтушенко, Вознесенского, интересные бытовые истории, связанные с ними. Таким образом, через призму его личной жизни я узнавал об истории своей страны. 

    — Вообще удивительно, что вы, будучи представителями разных поколений, нашли общий язык. 

    — Я никогда не замечал этой огромной разницы в возрасте. Мы всегда очень долго сидели после концертов, ужинали, беседовали, общались, он не уставал. «Ну что, Андрей Дмитриевич, уже пойдемте», — всегда первым говорил я. Я наблюдал и не понимал, как человек, в таком благородном возрасте, так небезразличен к происходящему, не стал снобом, циником. И однажды я понял, в чем заключался секрет: у него были уважение и любовь к людям. Потому что уважение к людям не дает себе самому внутренне распуститься и позволить себе лишнего. Он никогда не уходил из зала после концерта, пока он не подпишет последнюю книгу зрителю. У него совершенно не было снобского отношения к молодым исполнителям. «Марк, какой классный костюм, а где ты купил его?» — Ему все было интересно, все любопытно. Вот этому я у него тоже учился. Ну, и конечно, его вечная молодость — это еще и заслуга жены Ани, которая, будучи рядом с ним, не давала ему расслабиться, держала его в тонусе всегда. 

    — А какую песню вы выбрали уже для этого концерта в Кремле? 

    — В последний раз я виделся с Андреем Дмитриевичем, когда мы готовились к концерту, посвященному его грядущему 90-летию. Тогда он сказал: «Марк, ну я тебя прошу, ну напиши уже к юбилею новую песню на мои стихи! Я тебе пришлю стихи, возьми мои книги, выбери»... Его не стало незадолго до 90-летия, и я очень переживал, что не успел исполнить обещания. При этом никак не мог понять, на какое именно стихотворение хочу написать музыку? В итоге я осознал, что самое близкое его произведение на данном этапе — это стихотворение с такими строчками: «Самое горькое на свете состояние — одиночество. Самое длинное на земле расстояние — то, которое одолеть не хочется...» Я написал музыку на эти стихи, и думаю, что это одна из самых сильных песен. Премьера песни «Одиночество» будет в Кремле. Сейчас я дописываю последние штрихи к этой композиции. 

    — Раскройте секрет, что особенного ждет зрителей на самом концерте? 

    — Это первый юбилейный концерт Дементьева без него. Но обязательно придет его жена Анна Давыдовна — последние десятки лет она была его музой, которой он посвятил огромное количество стихов. Наверняка прийдут его дочери, его чудесная внучка, которая живет в Петербурге, и внук, полный тезка Андрея Дмитриевича. Ну, и конечно, это будет не просто программа, в которой примет участие вся отечественная эстрада. Я надеюсь, состоится такой неформальный, не казенный, а хороший энергичный концерт, ведь он сам был энергетически заряженным человеком. Кроме того, тут прозвучат стихи, которые с уходом Андрея Дмитриевича обрели другую глубину и совсем другой объем. Потому что человек как будто разговаривает с тобой уже не из этого мира, а из вечности...

    Автор статьи Ульяна Калашникова, "Московский Комсомолец", выпуск от 26.10.18 г.

    Красивый и после восьмидесяти

    Из антологии Евгения ЕВТУШЕНКО «Десять веков русской поэзии»

    Андрей ДЕМЕНТЬЕВ 1928, Тверь

    У Дементьева, как у журналиста высокого класса, а не только поэта, прекрасная память. В интервью киевской газете «Бульвар Гордона» он вспомнил наш давний-давний разговор: «Во-первых, – сказал мне Евтушенко, – я не любил Вас, потому что вы пришли в журнал «Юность» из ЦК ВЛКСМ,во-вторых, Вы не пьете, что подозрительно, в-третьих, Вы всех называете на «Вы» и, в-четвертых, Вы вообще мужчина красивый…»

    Опасения насчет ЦК комсомола не оправдались, потому что как замредактора, а потом и редактор «Юности» он изо всех сил защищал поэтов вперекор комсомольским начальникам. Один из них назвал Булата Окуджаву в «Комсомолке» «пошляком с гитарой», а другой, потрясая газетой Закавказского военного округа, где на фото я читал на маневрах стихи с танка, воскликнул на пленуме ЦК КПСС: «Если враг нападет, еще неизвестно, куда повернут наши танки, с которых читал стихи Евтушенко».

    Конечно, Андрей позволял себе и выпить, но не напивался, и становился еще дружелюбнее, а не злел, как, увы, многие другие. Наше «на Вы» быстро прошло. А вот красота его осталась – без всякой сладенькости и фальшивинки нарциссизма. Я ужаснулся, когда после временного отъезда за рубеж одного нашего актера его лицо изменилось настолько, что ему никак не шло читать Пушкина, ибо воздушные, неотразимо обаятельные стихи не сочетались с циническими чертами исковерканного фиглярством лица. Лицо Андрея и в его далеко за восемьдесят остается молодо сохранившимся, не прочерченным морщинами, как шрамами зависти или недоброжелательства, хотя сам он заметно погрустнел – от неизлечимой зависти других к тому, что столькие люди продолжают его любить.

    Журнал «Юность» стал символом перемен после Сталина. А был создан, как ни странно, Валентином Катаевым, блистательным профессионалом, чья амбициозность и порой циничность уравновешивались и даже перевешивались его физиологической талантливостью. С ладони Катаева, как со стартовой площадки, взлетели многие открытые или дооткрытые писатели – Василий Аксенов, Белла Ахмадулина, Борис Балтер, Анатолий Гладилин, Анатолий Кузнецов, Олег Чухонцев, Булат Окуджава… Катаев пригласил в члены редколлегии и меня, и Аксенова, и я горжусь тем, что впервые напечатал в Москве Николая Рубцова и отстоял стихи Варлама Шаламова. Тираж «Юности» дорос до миллиона, и тут на журнал начались наскоки, и в конце концов даже такого опытного человека, как Катаев, подло обманули: ему предложили редакторство в «Литгазете», но, как только он ушел из «Юности», в «ЛГ» назначили Александра Чаковского, а «Юность» отдали Борису Полевому. Может быть, к счастью для большой литературы, потому что Катаев, махнув рукой на всю «общественную жизнь», уселся за письменный стол и создал свои лучшие вещи: «Святой колодец», «Траву забвенья», «Уже написан Вертер».

    Полевой был далеко не худшим человеком, но, конечно, не такого размаха и самостоятельности, как Катаев. Когда цензура остановила мою поэму «Братская ГЭС» и секретарь ЦК КПСС Леонид Ильичев велел Полевому снять поэму, в «искаженном виде отображающую историю России», Полевой, разводя руками, как о деле решенном грустно сообщил об этом на собрании редакции. Но по инициативе его заместителя, бывшего помощника Александра Фадеева, С.Н. Преображенского, благоговейно любившего стихи, крошечная парторганизация журнала приняла ошеломляющее по тем временам решение. Она отказалась подчиниться указанию секретаря ЦК и обязала главного редактора «Юности» обратиться в Политбюро с жалобой на непосредственного партийного начальника, опираясь на мнение коллектива. Уверен, что это был единственный случай, когда сопротивление низовой ячейки перевесило. Все 15 «портретов», как мы называли членов Политбюро, завизировали поэму, и она, хотя и с цензурными изъятиями и балансирующими добавками, но, сохраняя, несмотря ни на что, антисталинистскую направленность, все-таки вышла. А в последующих изданиях я все эти поправки убрал. Хорошо мне запомнилось: я ехал в троллейбусе – и штук двадцать «Юностей», только что поступивших в киоски, были раскрыты на моей поэме. Такое было тогда время.

    Преображенский, чье сердце не выдержало изнурительной борьбы, вскоре умер. Я посвятил ему стихотворение «Людей неинтересных в мире нет...». На его место и пришел Дементьев. Сначала он мне не понравился по причинам, которые уже названы. Но именно Андрей появился у меня в глазной клинике Гельмгольца, когда я на несколько дней почти потерял зрение, отравившись на тбилисском рынке, где мои друзья запивали хинкали чачей, а я по давнему предпочтению – вином. В самолет меня внесли на носилках. Хотя я плохо видел, но и в клинике что-то писал при помощи лупы, напрягая зрение до боли. Это была поэма «Северная надбавка» – о рабочих, живущих за Полярным кругом.

    Бутылочное пиво приплывало к ним только весной, когда таяли льды и начиналась навигация, – и жаждущие пива люди буквально брали на абордаж первые корабли. Пиво превратилось в какую-то языческую мечту. Я читал Андрею начальные главы, и у него катились слезы в самых вроде несерьезных местах, приглашающих посмеяться. Но он понял, что в основе – трагическая метафора жизни людей, лишенных минимума комфорта, и даже такой простенькой мечты, как выпить пива, когда захочется. Он сказал, что это одна из самых страшных поэм, которые он знает, – о доведенном до отчаянья рабочем человеке, и понимал, что ее будет нелегко напечатать. Ведь поэма была о том, что возвышенные надежды на счастье для рабочего класса подменены жалкой, смешной мечтишкой о баночном пиве, которого у нас тогда не было, а были лишь слухи, что где-то за морями, за горами оно существует.

    Я был тронут тем, что Дементьев принял к сердцу поэму, но мне казалось, что он преувеличивает ее трагизм. В ней и жизнерадостного было много, и герой не какой-то алкоголик, а просто человек, который склонен превращать в фетиш то, что у него отбирают, в данном случае пиво.

    – Нет, нет, ты сам не понимаешь, что написал, – говорил Андрей, вытирая слезы. – Ты показал человека, у которого не только отняли его большую мечту – коммунизм, но отнимают и такую маленькую мечту, как пиво. То есть плевать им на него, хотя они рисуют его, пролетария, на всех плакатах. Он же несчастен, Женя, и счастье его, что он до конца этого не понимает. И таких людей на земле миллионы…

    Потом он взял себя в руки.

    – Ты прости… Я вообще-то жизнерадостный человек, но так жалко людей, не понимающих, как они несчастны. Сердце разрывается… А ты не теряй веры в себя, к тебе вернутся твои глаза, вернутся… И поэму мы напечатаем – даю тебе слово, потому что вся ее горечь от любви к людям, а это сейчас очень нужно…

    Я тогда не знал, что Андрей, кажущийся счастливчиком, пережил острейшее горе еще мальчишкой: перед войной арестовали одного за другим братьев его отца, а в самом начале войны и самого отца, Дмитрия Никитича – агронома, автора книжки о том, как любовно и бережно надо обращаться с нашей матерью землей. И всех – по одной и той же 58-й статье за антисоветскую агитацию, что наверняка означало искренние горькие разговоры о том, что же происходит на этой самой земле, когда страшнее всего стал ночной стук в дверь. Отца выпустили после войны, но не разрешили жить в Калинине, как переназвали Тверь. И он перебрался тайком в семью, и каждый раз, когда кто-то неожиданно приходил, его прятали в подвале. А потом Андрея не приняли в Военно-медицинскую академию из-за того, что отец сидел. Был соблазн скрыть происхождение, но это значило бы в какой-то степени отречься от отца. Андрею повезло, что в пединституте катастрофически не хватало мужчин – сплошные девчата, и сюда его взяли, хотя он ничего не утаил в анкете. А при переводе в Литинститут помогли своими рекомендациями фронтовики Сергей Наровчатов и Евгений Долматовский. Вот почему он так обостренно воспринял «Северную надбавку». Вот почему так неслучайно называется одна из его книг – «Пока я боль чужую чувствую…».

    После этого потрясшего меня своей откровенностью разговора я полюбил Андрея как человека и понял секрет красоты и молодости, не покинувших его лицо.

    Когда поэма была сверстана, Андрея вызвали в Главлит, находившийся в Китайском проезде, и он, как обещал, ее отбил, хотя всё могло кончиться для него плохо. К счастью для меня, начальники повыше рангом над поэмой смеялись, сочтя ее развлекухой, ведь речь шла вроде как бы о пиве. И многие слушатели покатывались со смеху, когда актеры, читая поэму, ждали слез. Мне жаловались: «Что у нас за публика?..» А я понял – люди хохотали, потому что боялись задуматься всерьез: мало ли и без этой поэмы приходит мыслей, с которыми потом трудней жить. Так было еще в большей степени с «Двенадцатью стульями» и «Золотым теленком». Вся страна надрывалась от хохота, лишь бы не задумываться, какая здесь страшноватенькая правда.

    Министерство пищевой промышленности приняло «Северную надбавку» как руководство к действию, закупив в Германии целый завод для выпуска баночного пива. Мне как вдохновителю даже прислали ящик опытного пива. Но тут же производство остановилось. Оказалось, что контракт не предусматривал поставок специальной жести, а наша не годилась. Закупили завод для изготовления спецжести, но, пока его собирали, оборудование пивного завода растащили. Очень советская русская история. Рано ушли из жизни Ильф и Петров. Какой материал им бы привалил в руки.

    И нам с тобой, Андрей, рано стареть и умирать – мы еще много чего интересного увидим и, надеюсь, напишем. Я о тебе больше рассказываю как о красивом и добром человеке, гениальном редакторе и меньше как о поэте, ты уж прости. Но вот прочел список твоих песен в Интернете и ахнул: их больше ста, и столькие стали народными, а о многих я и не догадывался, что они твои. Ты, может быть, один из главных песенников уходящей и все-таки остающейся в нас песнями эпохи.

    Не забудется, Андрей, стольких писателей, после смерти ставших бессмертными, именно твоя «Юность» сделала знаменитыми. Как ты сражался за стихи Андрея Вознесенского, которого, сейчас уже можно сказать, недолюбливал Полевой, но благодаря твоей защите все-таки печатал. Как ты опубликовал, несмотря на возмущение Главлита, шедевр Фазиля Искандера «Кролики и удавы» – книгу универсальную для всех времен и народов. С какой бережностью ты относился к измученному жизнью Варламу Шаламову, понимая, что это писатель, чье имя, несмотря на их разногласия, будет стоять радом с именем Александра Солженицына.

    Люди, которые изменяют своей совести, стареют, и стареют уродливо. Но это не о тебе. Ты остался красивым, а еще – сильным. Ты всегда будешь чувствовать чужую боль. Но эта боль не старит человека. Она как раз и делает его человеком. Иногда даже и красивым, как ты.

    * * *
    Когда я вижу чье-то горе рядом,
    Мне кажется – и я в нем виноват.
    «Чем вам помочь?» –
    Я спрашиваю взглядом.
    И кто-то грустно опускает взгляд.
    Чужое горе не взвалить на плечи,
    Как чемодан или вязанку дров…
    И все-таки кому-то стало легче
    От всех, тогда не высказанных слов.

    * * *
    Великое время.
    Ничтожные дни:
    Посеяли семя,
    А выросли пни.

    * * *
    В. Е. Максимову
    Как трудно возвратиться вдруг
    В былую жизнь, – к былым потерям.
    И что там – ложь или испуг?
    А дома нет – остались двери.

    И что в минувшем – кроме книг,
    Познавших эшафот Главлита?
    И кто услышит горький крик,
    Сошедший в душу, как молитва?

    Господь нам завещал терпеть,
    А не держать на сердце камень.
    Пока бесспорна только смерть.
    А жизнь по-прежнему лукавит.

    И всё ж спасибо за урок,
    Что мы стыдливо извлекаем
    Из ваших убиенных строк,
    Уже забыв, а был ли Каин?

    * * *

    Был как бы комиссаром для порядка
    Андрей Дементьев в нашу «Юность» дан,
    но был он идеален как редактор
    и беззавистник, да и сам талан.

    Когда входил он, молодой красавец,
    в Китайский бенкендорфовский проезд,
    он, в окна динамитом не бросаясь,
    шептал: «Не выдаст Бог, ЦК не съест».
    Когда журнал воинственно лягали
    завистники и били наповал,
    он был очаровательно легален,
    и чудом он крамолу пробивал.

    Он, будто бы играя на баяне,
    власть усыплял как свой среди своих,
    не применяя лесть – лишь обаянье,
    спасая прозу русскую и стих.

    Порою не красавцы, а кромсавцы
    редакторы бездушные, а он
    не позволял талантами бросаться,
    их сберегал для будущих времен.

    Из жизни сам собой он не был вынут,
    и стала жизнь не то чтобы тяжка,
    но чьими-то локтями отодвинут
    почти что нежно, но исподтишка.

    Андрей, в тебе особая творинка –
    творить других поэтов, их спасать.
    Ах, как нужна сейчас твоя тверинка –
    тех, кто в беде, в безвестьи, не бросать.

    Какие мы поэты – спор спесивый
    и бесконечен, видимо, навек.
    Но ты по-настоящему красивый,
    как зависти не знавший человек.

    Евгений ЕВТУШЕНКО

    С 31 мая по 3 июня 2018 года в Москве прошел книжный фестиваль «Красная площадь». 

    В центре столицы, от Собора Василия Блаженного до Исторического музея, развернулись десятки площадок, на которых были представлены самые интересные новинки художественной, детской, учебной и нон-фикшн литературы от ведущих издательств страны. 

    В культурной программе книжной ярмарки было заявлено несколько десятков мероприятий. 3 июня состоялась творческая встреча с поэтом, заслуженным деятелем искусств Российской Федерации, обладателем ордена «За заслуги перед Отечеством» III степени и множества других почетных наград, лауреатом Государственной и Бунинской премий Андреем Дементьевым, каждая его книга — яркое и ожидаемое событие для всего читающего мира! 
    Андрей Дементьев собрал аншлаг, еще не появившись на площадке. Поклонники подтянулись задолго до того, как пришел поэт. Встретили его бурными аплодисментами. 
    На встрече поэт рассказывал о себе, читал свои новые и старые стихи, а также стихи Александра Пушкина. 

    «Пусть эти встречи на Красной площади станут традицией, я и в прошлом году здесь выступал и обязательно приду еще», — пообещал он. 

     


    12 мая — день рождения Андрея Вознесенского. Сам именинник его старался никогда не праздновать и даже называл этот день "днем траура". Потому что не праздновал Борис Пастернак, а Андрей Андреевич был его верным учеником. 14-летним мальчиком он написал письмо Пастернаку, приложив свои стихи. Тот и прочитал, и позвонил, и пригласил в гости, и на всю жизнь стал для мальчика ангелом-хранителем. "Ведь все равно, даже если исчезнешь сам, я исчезнуть тебе не дам, не исчезай", — пелось в одной замечательной песне Вознесенского на музыку Таривердиева.

    Ученик и учитель

    В случае Вознесенского и Пастернака не совсем понятно было, кто кому не давал исчезнуть. Но это вечное ученичество Вознесенского трогательно и показательно: а много ли мы знаем людей, до конца дней пронесших верность и любовь к своему учителю? 

    Впоследствии, став знаменитым на весь мир, в каждом своем интервью он будет вспоминать своего учителя. Отмечая, что даже манеру одеваться и эти пиджаки он унаследовал у него, у Пастернака. (Правда, в эти моменты у слушающих всегда закрадывалось сомнение, а стал бы Пастернак говорить о том, что у него три пиджака от Кардена и что на приеме у Рейгана, допустим, он был в пиджаке от Валентино). Но в этом и была фишка Вознесенского: подавать не текст как текст, а в комплексе с поэтом целиком, вместе с шарфиками, пиджачками, образом, манерой чтения. Он даже специально брал уроки чтения, став в прямом и переносном смысле голосом эпохи и, по странному стечению обстоятельств, потеряв голос, когда эпоха закончилась. 

    Да-да, он часто говорил, что писать поэзию можно не стихами, а жизненными сюжетами, поэтому и дуэль Пушкина была поэзией. 

    Так вот и в жизни Вознесенского будет много таких странных совпадений, похожих на знаменитые "вознесенские" рифмы. Даже смерть его — ровно через полвека и один день после своего кумира — стала такой рифмой. 

    Агрессивные и душевные 

    После смерти, как справедливо написал знаменитый поэт Александр Кабанов, появилось две группы людей: агрессивные и душевные. Агрессивные втаптывали поэта в грязь, провозглашая, что он должен быть забыт. Душевные писали о том, что в свое время росли на стихах покойного, а потом он как-то съежился и померк, и даже вроде как стыдно за то, что когда-то считали любимым. Год назад Захар Прилепин написал, что стихи Вознесенского не идут с ним по жизни и что, мол, в них никаких долгих мыслей, а только "декламационность, кульбиты, прыжки и нырки, лишь бы рифмовалось". 

    Он часто говорил, что писать поэзию можно не стихами, а жизненными сюжетами, поэтому и дуэль Пушкина была поэзией

    Конечно, он прав. Все мы помним то чувство неловкости, охватывавшее залы, когда пожилой, уже теряющий голос Вознесенский читал один из своих прежних хитов. "Я тебя очень, мы фразу не кончим", к примеру. То, что казалось таким безусловным и прекрасным в молодости, сдувалось вместе с исчезающей и стареющей оболочкой тела. То же чувство неловкости охватывало и во время чтения сборника автора, когда читателю становилось очевидным, как неловко и банально рифмовать "таганку" с "поганкой", начинать стихотворение со строк (и ради строк) "Борис Гребенщиков — Брысь! для гробовщиков" или в стихах писать анекдот про женщину, которая думала, будто ее хотят снять, а на самом деле — это "два юных делона" предлагали ей свои секс-услуги. 

    Жизнь — это вращение форм. Так и формы, предложенные Вознесенским, однажды стали безнадежно устаревшими и немодными, как те самые дедушкины пиджаки. В начале двухтысячных бытовал другой, тихий принцип, много раз озвученный тем же Леонидом Костюковым. Нельзя брать слишком яркое и очевидное. Все настолько писано и переписано, что если что-то кажется слишком удачным — отойди и не бери. Скорее всего, эту побрякушку уже использовали до тебя. 

    Но за устаревшими и нелепыми пиджаками был и другой Вознесенский. 

    "Что вы читаете?" — в двухтысячные этот вопрос задавали студентам, поступающим в Литинститут. Назвать Евтушенко или Ахмадулину — был верный и безусловный способ провалить собеседование. Однако против Вознесенского никто ничего не имел. Называя Андрея Андреевича, нужно было правильно процитировать стихи. Не про "бьют женщину. Блестит белок. В машине темень и жара. И бьются ноги в потолок, как белые прожектора!", а другие. Настоящие, те, что были всегда и попадались даже в последних, предсмертных, подборках:

    Благодарю за ширь обзора. 

    За Озу, прозу, и в конце 

    За вертикальные озера 

    На непокрашенном лице. 

    И, как в случае со стыдом на концертах, возникало непонимание. Неужели он сам не понимал, как хорошо и больно и намного сильнее вычурных, но не удивляющих рифм было это "непокрашенное" лицо! Неужели? 

    "Он нарочито вульгарен"

    В воспоминаниях Вознесенского есть интересный эпизод. Однажды на день рождения поэта, вопреки нелюбви Бориса Леонидовича к торжествам, молодой Андрей решил принести подарок. Он сделал фотографию Пастернака и отнес в салон, где девушка-ретушер пригладила и приукрасила внешность поэта. 

    "Когда я увидел, то сам ужаснулся тому, какой красивенький стал Пастернак. Я дарил ему портрет, думая, он прогонит меня. Но, к моему изумлению, ему понравилось и он даже повесил его на стену".

    По странной аберрации зрения то, что очевидно окружающим, вдруг оказывается недоступно тебе. Так, приглаженный Пастернак оказался мил и хорош настоящему Пастернаку и приглаженные стихи казались лучше и ярче настоящей поэзии. И эстрадники затмили, скажем, того же Арсения Тарковского, который был на голову выше их. Впрочем, вторичность не преступление. Эстрадников подняли на щит не поэты, а люди, не имеющие отношения к поэзии. Для них они и писали. 

    Но было и другое. "Он нарочито вульгарен", — сказала про него Алина Витухновская, поэтесса, в жизни которой Вознесенский сыграл немалую роль, когда Алину в ее двадцать с небольшим посадили по сфабрикованному, как говорят сегодня, делу. 

    Вознесенский — человек непростой. Как оказалось, уже в день его похорон, что у него, человека, не оставившего наследников, есть дочь и внук, о существовании которых он прекрасно знал, но никогда никому не говорил многие годы.

    Так и посреди настоящей ли, нарочитой ли вульгарщины находятся строчки. Лучшее у него умещается в четыре строки:

    Приснись! Припомни, бога ради,

    Ту дрожь влюбленную в себе —

    Как проступает в Ленинграде

    Серебрянейший СПб.

    Или это:

    Душа это сквозняк пространства 

    Меж мертвой и живой отчизн. 

    Не думай, что бывает жизнь напрасной, 

    Как будто есть удавшаяся жизнь.

    Или гениальная целиком и без "но" "Юнона и Авось". Или пронзительная "Не исчезай".

    Лучшими своими песнями считал и "Барабан" в исполнении Гнатюка, и "Миллион алых роз" Пугачевой. А про песню "Не исчезай" на музыку Таривердиева говорил сухо: "Не пошла". Хотя она-то и была настоящей. Вот еще одна "вознесенская" рифма жизни. Первый исполнитель — Сергей Тараненко, который пел "Не исчезай" в паре с красавицей Галиной Бесединой, — ушел, умер на сцене во время исполнения. Ушел со словами Вознесенского: "Вернешься ты через тысячу, тысячу лет, но все горит твоя свеча". И теперь оставшаяся одна Галина Беседина поет "Не исчезай" — в память о троих. О Микаэле Таривердиеве, об Андрее Вознесенском, о Сереже Тараненко. 

    Кстати, свеча вспыхивает в лучших его стихотворениях. Интересно вспоминает о нем путешественник Дмитрий Шпаро. Когда Вознесенский прибыл к ним на Северный полюс, то не проявлял особенного интереса к беседе полярников и вдруг загорелся, когда Шпаро рассказал про свечу. Что в темную и холодную ночь, ведя дневник, он использовал свечу двояко. Ставил ее в кружку и грел в ней руку, одновременно освещая бумагу.

    Помню и я, как свеча Вознесенского зажгла целый зал молодых авторов из поэтической студии Артплея, когда руководитель поэтического семинара прочел:

    Благодарю, что на миг озаримо 

    Мною лицо твое и жилье,

    Если ты верно назвал свое имя,

    Значит сгораю во имя твое.

    Как ахнули слушатели поэтической мастерской, как назвали Вознесенского крутейшим рэпером и принялись перекладывать его стихи на рэп.

    Жизнь — вращение форм. Сегодня эти формы повернулись так, как полвека назад. И снова вознесенское "лишь бы в рифму" — на флаге у современных рэперов.

    Как похоже это на рассказ прозаика Евгения Попова о том, как Вознесенский непрерывно составлял рифмы. 

    "Помню, как во время одной из встреч он долго шевелил губами. Я спросил, о чем он думает, и он ответил, что не может подобрать рифму к слову "Сантьяго". 

    К концу вечера рифма была найдена. Кто-то расплачивался за выпивку и при виде сотенных купюр в голове поэта вспыхнуло: "сотняга". 

    Формула, успешно найденная Андреем Андреевичем, вспыхнула через полвека. И снова, как молодые эстрадники в прошлое время, собирают стадионы молодые рэперы, которых режиссер Сергей Соловьев первым назвал новой эстрадной поэзией.

    Это — еще одна рифма жизни от Вознесенского.

     

    Детский писатель Анатолий Алексин умер 1 мая в Люксембурге в возрасте 92 лет..

    Анатолий Гоберман, известный под псевдонимом Алексин, издал первый сборник повестей "Тридцать один день" в 1950 году. Из-под его пера вышли такие произведения, как "В стране вечных каникул", "Мой брат играет на кларнете", "Звоните и приезжайте". За повести "Действующие лица и исполнители", "Третий в пятом ряду", "Позавчера и послезавтра", "Безумная Евдокия" писатель в 1978 году получил Государственную премию СССР. 

    По сценариям Анатолия Алексина сняты кинокартины "Поздний ребенок", "Расписание на завтра", "Ура! У нас каникулы!", "Фотографии на стене", "Очень страшная история".

    Светлая память доброму и замечательному человеку.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

    22 марта 2017 года В Тверском академическом театре драмы ансамбль «Русская песня» под руководством Надежды Бабкиной отметил свое 40-летие. Гастроли известного коллектива были приурочены к празднованию Всемирного дня поэзии, а в показанном музыкально-драматическом спектакле «Россия, Слово о тебе…» приняли участие Людмила Чурсина, Иосиф Кобзон, Надежда Бабкина, Ирина Мирошниченко, Ольга Волкова, Анастасия Волочкова, Игорь Скляр и Андрей Дементьев. 

    Аплодисменты Слову 
    Напомним, что накануне, 21 марта, в Доме поэзии Андрея Дементьева состоялось награждение победителей Всероссийского конкурса молодых поэтов «Зеленый листок». И в спектакле повествование построено на поэтическом слове, с помощью которого артисты ведут рассказ о России. Перед началом концерта его участников и организаторов поздравил губернатор Игорь Руденя. Глава региона пообщался с артистами, поблагодарил каждого из них за вклад в искусство, сохранение народных традиций и духовных ценностей. Отдельно Игорь Руденя отметил роль в развитии культуры страны поэта, нашего земляка Андрея Дементьева, при поддержке которого был организован праздник. Одним из его главных спонсоров стали ОАО «Волжский пекарь» и генеральный директор предприятия Лилия Корниенко. 

    Как всегда, п